Ташкент летом девятьсот сорок второго

Голодное брюхо
К учению глухо.
Сегодня на завтрак одна затируха.
Сегодня на завтрак одни тополя,
Ташкентская пыль — и верблюды
Уходят сквозь дымку, плюясь и пыля.
Я их никогда не забуду.
Не худо б другое попробовать блюдо.
А в мареве голода млеет земля —
Ведь и на старуху бывает проруха.
Сегодня в газетах опять заваруха,
Сегодня на завтрак опять затируха,

И слухи
            по городу ходят опять,
Что и затирухи
            нам могут не дать.
И как с голодухи
Распухла
            разруха,
Разбухла —
Конца не видать.

И в горле
            становится сухо,
И, если хватило бы духа,
Я в горы
            хотел бы бежать —
В благодать.

* * *

Сад раздался и вырос. За садом сопит Сиваш.
Как похож на папирус твой пресный местный лаваш.
Вытри след от томата, печальный наш тамада.
Радость не виновата, что тезка ее — беда.
Их обеих любовью мы кличем в краю маслин,
где звездой голубою щебенку метет павлин.
Как попал он в Тавриду, чьим промыслом сыт он — но
не почуять обиду во вскриках его грешно.

Радость звали любовью. И так же зовут беду...
В тот подвал бы — гурьбою! Да я его не найду.
А подвальчик — что надо: не пластик и не металл —
вольный дух винограда столешницу пропитал,
и янтарное древо и гладко, и тяжело,
все — для духа и чрева, во благо и не во зло.

Радость не виновата. И розовый тамариск
не исчез, как когда-то с кастильской земли мориск.
Он, как дух Авиценны, целебен, печален, сух...
С крыш татарских антенны воруют чужих марух:
мексиканских, бразильских — держа в пылевом плену
желтых ветров восточных западную волну.
Радость не виновата, что тезка ее — беда...
Возвратись хоть когда-то, когда-нибудь, никогда... 

* * *

Если что я и знаю о времени наверняка,
Только то, что минута всегда обгоняет века.
И из редких гостей тороплюсь в одиночество: в нем
Кресло ждет своего неподвижного седока,
Ждет тахта своего лежебоку, забытого сном,

Ждет окно созерцателя леса, который пылит
Всей пыльцой, всей трухой, да и всем, что поет и болит.
Ждет компьютер таинственной правды о нашем житье,
Но все мысли о жизни брезгливо стирает delete,
Так со стойки когда-то стирал чаевые портье.


Впрочем, речь не о львовской гостинице, где я с тобой
Незаконно жила и была недовольна судьбой,
Да и речь не о смерти твоей. Так о чем же, о чем?
То, что вечности было жерлом, нынче стало трубой —
Ржавый дым из нее пахнет порохом и кирпичом.

27 августа 2003.

* * *

Помоги мне смириться.
Дай мне силы остаться тем,
кем я был испокон:
мужем, отцом,
человеком, чья жизнь занята целиком
тяжелым, невнятным трудом,
не дающим ни радости, ни покоя;
посвящена

попыткам немного еще заработать
на хлеб насущный…

Я плакал, слушая “Апокалипсис”.
Я слышал, как тает мое ледяное сердце...
Под сводами Домского,
протестантского собора,
в заснеженной Риге, в Старом городе
холодным ноябрьским вечером.
(В Домском жесткие,
неловкие лавки,
к тому же не топят.)

Разбуженные, вознесенные
хором мужским, детским хором,
колебались огромные ветви
тревожного звука.
И своды собора гудели,
как паруса, плотно набитые ветром.

И осыпался серебристой фольгой
гул металлического огня.
И шумело под ветром,
и, тяжелое, падало на пол,
и взлетало, рассекая пространство
голосом чистым и женским,
Слово.
И возглашало дитя:
“Первый ангел вострубил”.
Силы какие проснулись во мне,
что откликнулось в сердце
на слова Иоанна?
Если бы знать.

Смирись. Пусть будет что есть,
пусть твое сердце болит.
Я хочу, но я не смогу, не выдержу, нет…

Судьба, как телега, увязла
в чавкающей колее
по самую ступицу.
Какие же силы нужны,
чтобы стронуть ее.

Дай мне помощь в труде ежедневном,
в каждом шаге моем.
Нет больше надежды,
гордых прав одиночества нет.
Слаб я.
Не верю в абсурд бытия.
Мир прекрасен, но я-то ничтожен.

Ничем я не заслужил твоей помощи,
нет во мне веры, и грязны мои помыслы —
славы хотел я. Прости мне, Господи.

Дай мне знак.
Чудо, которое совершилось,
слишком легко объяснить —
случайностью, совпадением, ошибкой…
Мир не любит чудес, не выносит —
слишком они тяжелы — тонут.
Мир смыкается топью,
ровняет разрывы ряской.
Не нужны чудеса, нет в них пользы.
Прячут венцы творенья
головы в песок материальный.

Прости мне.
Прегрешения тяжкие,
неверье ничтожное,
окаянную гордость мою.
Если Ты хочешь…
Если Ты хочешь.

Памяти Евгения Хорвата

                        Так плыли — голова и лира...
                              Марина Цветаева.

Стихи! Вы были ниоткуда:
На струп — елей, на лоб — остуда.

Вы ничего не упрощали,
Стихи, и столько обещали!

То ваших арок анфилада
Орфея вывела из ада,

И нам давая шанс прорваться...
Венецианскими палаццо

Вы отражаетесь в каналах,
Вы сохраняетесь в анналах, —

И, сгорбясь, города ночные
Сжимают в кулаках речные

Свои аорты, и, как в воду,
С мостов мы смотрим — ищем броду,

И к небу обращаем лица, —
И ждем, чтобы дождю пролиться.

Ужели тучи обнищали?
Стихи, вы столько обещали!

Ужели засуха настала
И кровь из раны течь устала?

Зачем же реки не мелеют?
Зачем они челны лелеют,

Что, ничего уже не знача,
Плывут по ним в долину плача,

Как древле, голова и лира,
Средь отвернувшегося мира? 

1

...А я любил его. Он вряд ли это знал.
Я был тогда зажат и хмуро скрытен,
писал, но плохо. Рвано говорил.
И молча удивлялся, почему
он привечал меня, мальчишку... Вместе с Людой?
Она была — свечение.
И вот
обоих нет.
...Я помню: он лежал
с покинутым лицом спокойной меди
на сцене, в малолюдном ЦДЛ.
От пола дуло. Пахло небреженьем
и пыльной тканью старческих кулис.
А я подумал: — Вот и он ушел... —
И тут вдруг — вспышкой — понял, что “уходят”.
И закричал, заголосил, забился:
— Не надо, не хочу, еще не мне! —
Взлетел и рухнул, стал безумной мышью,
вонзился в пол, зарылся в темноту...
Не разжимая губ, не сдвинув тела.
И не заплакав.
Господи, прости!
Прости мне грех внезапного прозренья,
отступничества стыд.
Прости мне, что их нет,
а я, глухой и полусумасшедший,
пишу о них
и смерти не ищу.

* * *

                                 И ты будешь тем, что видел.
                                               Апостол Филипп.

И верблюд, повторяющий мысленно сотое имя Аллаха,
и базар на сращенье эпох, и в оливковой роще
                                                                      живая шарнирная птаха,
и на площади плаха,

И Самаррра в снегах, и стрекозья игра в знойном воздухе
                                                                      над ледяной иорданью —
это ты, не забудь и душой обратись к состраданью,

Будешь тем, что увидел, поверишь раздробленным грудам
поселений в горах и жующим колючую землю верблюдам,
даже людям,

Даже женам,
сохраняющим статус святых, и блудницам прожженным,
осужденным

Благодарной толпою на казнь; не побрезгуешь властью,
оттолкнешь от себя человеков с оскаленной пастью
и приблизишь зверей; память станет твоей ипостасью;

Видел минное поле, а в поле десант мясорубок,
взвод бессмертников, ангелов в рубищах грубых;

Льва пленил, проторил вместе с ним первопуток,
спал в бездонной воронке с женой из семьи незабудок,

Жил в раю и в аду, назывался пророком и тварью,
знал почет, снисхождение, травлю,
оживил все, что мог, сохранил и скрепил киноварью,

Клеем, глиной, слюной; осветил огнедышащей бездной,
и молитвой, и словом, и скрепкой железной.

Даже глыбы камней, прикрывающих танк, БТРы, радары
у подножия гор — до сих пор превращаешь в живые отары!..
И они разбегаются, чуя пришествие кары.

2001, 2003.

* * *

Средняя полоса России. Декабрьская ночь долга
                               и подобна собачьей похлебке из мелкой миски.
Сколько хватает взгляда — снега, снега,
                               словно в песне военных лет, словно в твоей записке,
по мировой сети пробирающейся впотьмах
                               в виде импульсов, плюсов, минусов, оговорок.
Разумеется, ты права. Мы утратили Божий страх.
                               В нашей хартии далеко не сорок
вольностей, а восьмерка, уложенная, как фараон,
                               на спину, забальзамированная, в пирамиду
встроенная, невыполнимая, как резолюция Ассамблеи ООН.
                               Мне хорошо — я научился виду
не подавать, помалкивать, попивать портвей.
                               А тебе? Мерзлое яблоко коричневеет
на обнаженной ветке. Запасливый муравей
                               спит в коллективной норке и если во что и верит —
то в правоту Лафонтена, хрустальную сферу над
                               насекомыми хлопотами, над земною осью,
поворачивающейся в космосе так, что угрюмый взгляд
                               мудреца раздваивается. Безголосье —
слепота — отчаяние — слова не из этого словаря,
                               не из этой жизни, если угодно, не из
наших розных печалей. По совести говоря,
                               я, конечно же, каюсь и бодрствую. А надеюсь
ли на помилование — это совсем другая статья,
                               это другие счеты, да и вино другое —
горше и крепче нынешнего. Сколько же воронья
                               развелось в округе — и смех и горе,
столько расхристанных гнезд на ветлах с той
                               оглашенной осени, летучей, дурной, упрямой.
Как настойчиво, с правотою ли, с прямотой,
                               мышь гомеровская в подполье грызет
                   итальянский мрамор.

Не о Венеции (2)

Утомленные цикады падают с деревьев,
Молкнет Адриатика, стынет смятый воздух.
Мелькнули столетья между этой ночью и "верь я в...".
Холода край остается за круглым морем Гипербореев,
Цикада-Каренина бросается под ноги, не в силах осилить молчанье.

С утра воет в волнах мускулистый дурак,
Страшно чужое безумье: его выловят, увезут в белой машине,
На него смотрят, смеясь, женщины в прозрачных платках
На непроницаемых бедрах.
Уж лучше цикады, чем немолчное это мычанье.
Ложноцвет южной ночи выглядит как настоящий,
В траве притаились змеи, ежи, скорпионы,
Верь я в нежную песню цикад, не знай я, что заводят они граммофоны,
А сами давно уже спят,
Я ушла бы в тяжелые волны, как умолкший наконец-то дурак.

Да вот беда, говорю я, запрут, поймают...
...На другом берегу Адриатики выпуклой, полой, покатой
Безумцы привольно гуляют.
В Венеции старой, горбатой
Я слышала их бормотанье, повторенное падшей цикадой.

Усмиренный дурак, окруженный
Белой, тихой, пронизанной солнцем палатой,
Улыбается страшному миру,
Мускулистая грудь мерно дышит.
Еж съел скорпиона, цикады застрекотали, море опало, как тесто.

* * *

Мне отсюда не видно, как там.
Мне отсюда не слышно, как там.
Я отсюда бегу как могу
каждый день, но никак не могу.

В кулаке моем воздух и дым.
В кулаке моем маленький дом,
где могли бы зажить мы вдвоем,
да какое там — не заживем.

Та страна, та большая страна,
где мне грош или меньше цена,
от меня далека, как луна.
Как луна, где мне та же цена.