Валерий Черешня

* * *

Я видел смерть пчелы - она не легче,
чем смерть людей: крутясь от боли,
ползла, крылом земли касаясь,
другим - за равнодушную траву
                                            цепляя.

В легкий мусор
пока не превратившееся тельце
сжималось и крылом еще дрожало,
уже не певчим.

                                Все же - легче.
Я думаю, что страха чуть поменьше.
И глупости. И жалости к себе.

                                  ...or not to be?

Не боли боишься. Все боли
Терпимы, доколе терпимы.
Боишься быть варваром воли,
Круша беспощадно, до голи.
А вдруг - неуничтожимым

Окажется все, даже тучи,
Что краем любви проходили,
И каждый случившийся случай,
И скучная банька паучья,
И что там еще нам сулили?

Боишься, игрушку ломая,
Опять не добраться до сути:
Поломка лежит дорогая,
Отчаянье, приступы мути,
И детство уходит, рыдая.

Это значит: никто и нигде, 
Никогда.
Это значит: круги по воде, 
А вода,
Проступая сквозь войлок болот, 
Доставая с небес, 
Неизбежную песню поет, 
Песню - плеск.

Так прислушайся к ритму ее:
Мерный кач
Как целебное пей мумие. 
Мумий плач,       
Их оскал, обращенный векам, 
Темный вой...
По изгибу лежалых лекал
Ясен крой.

Ты прельщался волненьем лихим: 
Легкий взрыв 
Опадает осадком сухим, 
Сущность скрыв; 
Но и штопора грубый бурав, 
Злая ось,           
Зависает в пустотах, не прав 
Тем, что - сквозь.

И тогда остается пробел 
Между волн,
Где спасительный плещет предел, 
Счастьем полн.
Помнишь, в детстве играл в пустоту, 
В суть ее:
Что там держит ребенок во рту? 
Ни-че-го.

В какой-то ласковой Италии 
У глубоокого фонтана, 
Где утром небеса вставали и 
Под ними ластилась Тоскана.

В какой-то ласковой и лодочной, 
Где клавиши гондол с оркестром 
Двойных дворцов играли точную, 
Родную музыку Маэстро

В какой-то бережной, где ладили 
Простор с уютом, блеск с ужимкой, 
Где мы с тобой глазами гладили 
Холмы со знаменитой дымкой.

Где плыл бульвар широколистьями,
Укрывшими зеленой плотью 
Нас, взятых легкими и чистыми, 
Как мошек, любящей щепотью.

1

Он не заметил перехода. 
Проснулся - тот же снег кругом, 
вот только странная свобода:
как будто совершило взлом 
то непостижное, что тесно 
болело из глубинной тьмы. 
Теперь ему просторно, пресно
и не хватает той тюрьмы.

2

Чуть изменившиеся воздух, 
вода и зимние цветы. 
Что согревало стих и прозу 
библейским ужасом тщеты? 
Что различало вкус у хлеба
и смысла слабые следы? 
Все - цвета северного неба 
и вкуса питерской воды.

3

В пристрастиях, возможно, мы б сошлись: 
и мне ворюга ближе кровопийцы, 
но здесь их столько, что уже убийцы 
от вора в темноте не отличишь. 
А тьмы хватает в дни, когда молчишь, 
светает в десять, и душа в берлогу
надолго залегла. В комод полезть:
рубашки приготовлены к итогу,
как будто ты уже и вправду - персть.

4

Смерть - таинственный божок,
смерть - прекрасный пастушок, 
что на дудочке играет,
странны песенки поет,
за собой туда ведет,
где никто не обитает
и не видно ни черта,
но - проведена черта.

5

То, что нам волю к говоренью
вложило в слабые тела,
простит избыточность горенья
за крохи чадного тепла,
за неразумие усилий 
потраченных, чтоб впасть в свое,
за речь, которую любили, 
и ужас пошлости ее.

6

Сиротство волхвов, идущих к младенцу,
сиротство младенца, лежащего в яслях,
и Девы, стоящей в дверях с полотенцем,
слегка обернувшись, спокойное счастье
уже не найдут своего песнопевца, -
разорвано время, пространство и сердце.
Он вышел в молчанье.
                  И ночь Рождества 
не даст им согреться в приюте стиха.

Утка плывет - по глади пруда 
Расширяется буква "А" 
До неслышного плеска в дремучей тиши.
И колышутся камыши.

А в небесном лице, словно бельма слепца, 
Кучевые курчавятся облака
И, как те же слепцы, бесконечно бредут,
Опрокидываясь в пруд.

Этих трав и просторов, холмов и равнин
Только ветер - единственный господин,
Только взгляд приникает к их скрытной судьбе, 
Возвращаясь к тебе.

Посиди, посмотри, подыши, полетай,
Только вой равносилен всему, только лай, 
Только ты равносилен, наполнившись всем, 
Исчезая совсем.