ищите !

Дарья Кулеш

Живые вещи

Новорожденный младенец входит в мир головой, а не ножками. Не календарный, настоящий двадцать первый век в поэзии будет отмечен прежде всего новым содержанием, острым лучом мысли. Дарье Кулеш есть что сказать. Современный мир, погрязший в апатии и обыденности, ее явно раздражает, но это раздражение — творческое. Юная поэтесса азартно погружается в житейский хаос, надеясь создать из него что-то стоящее, причем создать не только на бумаге. Ее жизнетворческий порыв, максималистская мечта о построении человека из груды черновиков явно перекликаются с поэзией русского футуризма. Что ж, если из футуризма вычесть социальный утопизм, то эта могучая система словесно-стиховых приемов еще может дать небывалые результаты — в отличие от постакмеистического болота, в котором все еще продолжают тонуть унылые стихотворцы чуть ли не трех поколений. Дарья Кулеш уже опубликовала одно выразительное стихотворение в “Арионе”, но настоящий дебют ее — здесь и сейчас: в “Новом мире” экспонируется по-настоящему индивидуальный новый мир со своими дерзкими и властными законами.

Вл. Новиков.

Шансон д’амур

В Лионе или
Лилле
под ливнем я шла и смотрела вниз:
в черных лодочках белые ноги мои
плыли…
Я не сразу тебя заметила.

…В серебристом “пежо”
ты присохшие брызги стираешь с моей
голени,
а я ничего не чувствую —
как будто ты ластиком трешь
бумагу.
Зачем?
И дождь уже вроде бы кончился…

Щекотно!
Целуешь мне кончики пальцев:
сухие леденцы ногтей
скользнули по твоим губам;
на язык, на зубок не попали —
еще не успел
распробовать.
А ну-ка
отниму
руку!

Ты не в глаза, а на глаза
смотришь.
Я для тебя — совсем не я,
а части тела
в одном наборе —
все включено!
Грудь, ноги, шея, губы, волосы —
все пункты списка комплиментами
перечисляешь и прицениваешься.
Какая денежная мелочность!
Как будто ты на распродаже:
успеть бы быстро нахватать
побольше! По дешевке!
Даже имя свое — Франк,
как монетку, мне бросил ты.

Ты уверен во мне — заплачено:
целый день провозил по городу, угощал, говорил приятности
этой глупенькой русской девочке…
А я — ускользну, обману.

…Никогда бы тебе не пришло на ум
простую нежность — такую мелочь! —
ни за что, словно милостыню, подать:
просто положить
поцелуй
на дно моей ладони —
в протянутую руку…

Недо-

Вряд ли каждый из нас
был задуман отдельно.
Просто кто-то занудно пытается сделать
человека.
Далеко не всегда получается.

Вокруг — черновые лица.

* * *

                       Это мы не проходили, это нам не задавали…

      Погибла.
      Убита.

      Как температура,
      сбита —
      холодно в классе,
      где поминают ее.

На доске: фото;
старательно имя написано мелом;
две белые розы прилеплены скотчем белым,
на пластырь похожим.

Розы устали —
будто стрелки обратно идущих часов,
на полседьмого почти
упали;
внезапно — задолго до полночи —
время нулей настало —
часы встали.

Сорваны стрелки, как розы, —
страшен пустой циферблат!
По-английски стрелки — это руки,
и циферблат безрукий —
даже не калека, а пятно
без конечностей, без лица,
без движенья,
без начал, продолжений
и концов;
плоская дыра, в которой нету
ничего —
даже глубины.

Неужели
по ту сторону жизни и времени
такая же пустота?

* * *

Отрезвляли нас всякие-разные —
по семь
           раз
                отмеряя,
				
отрезали резоны при свете разума,
заверяя:
общество
не организм,
а механизм.
Нам-то какая разница?!

Не припугнешь неживым и мертвенным:
боимся мертвого —
того, что жило.
В нервную полночь сова Минервина
доложила:
ваш мир
умер.

Страшно, зябко себя заставлять понять,
что стручки побуревшие —
это рыбки засохшие
(из стеклянного ящика — прыг! — и в щель);
что свернулась не шина клубком вон там —
это тушка собачья в грязи лежит;
что тряпица пернатая
по асфальту размазана
и т. п.

Древним спокойнее было
верить, что все в мире дышит.
Мы же покоимся с миром,
видя кругом только вещи,
чуждые жизни и смерти.

Дети боятся, что вещи — живые.
Мы же боимся, что вещи —
мертвы.
Увы,
это так.

Нихт ферштейн

1

Прохожая —
престарелая дурочка:
лицо
сдвинутое,
как ящик стола,
выдвинуто;
сверху туда
украдкой
смахивают
всяческий хлам,
дабы всем Божьим рабам
был виден один
порядок.

А мы?
Нам тоже — только бы прибрать,
порядок навести:
не я ведь и не ты,
а тот
ist tot.
Кто помер — ничего с собой не заберет,
а ведь добру, поди, негоже пропадать —
так почему бы нам бесхозное не взять?..

2

Давным-давно, жила-была, так получилось:
лаборантка Сим-Сима
открылась —
и правда речь о золоте. О том
колечке именном
на пальце безымянном:
— А это муж
с войны привез!
И надпись на колечке есть:

“Генрих und Гретхен.
Дата”.

— Да ты
что же, Сима,
чужое носишь?
— Ну и что? Мне какое дело?
Сколько зим, сколько лет!
— Не свою ты судьбу надела,
оттого тебе счастья нет!

Вор
наказан, хотя и не пойман:
муж твой, Сима, —
специалист
запойный,
а чадо —
исчадие:
с 13 лет —
все пьянь, мужики…

…Разве это,
Сима,
твоя
жизнь?

Молчи и спи — не надо отвечать.

3

Лишь дикари считают явью даже сон;
мы приучились даже в жизни спать
и не трудиться понимать,
что к чему нам снится,
не надеясь добудиться

себя.